?

Log in

No account? Create an account
 
 
15 August 2011 @ 02:47 pm
Ксения Гемп  
Первый опыт сканирования.

Отсканировала большой материал Ксении Гемп о поморских плачеях, случайно найденный в закромах. Честно, не знаю, есть ли он в сети, я не нашла. Материал очень большой - 12м кеглем 15 страниц в ворде. Но он того стоит. Попробую выкладывать по частям, заведу специальный тэг.  Если хорошо пойдет, отсканирую еще статей про поморов и не только, а заодно пару книжек по Латинской Америке.

Ксения Гемп
Горя утешительницы

(по журналу "Слово", №2 1991)

Высоко ценилась и ценится образность речи на Севере, особенно в Поморье. В далеком прошлом в этом крае слово было доступнее других способов выражения чувств. Здесь и встречаем мы творцов слова силы необычайной. Они передают глубочайшие чувства человека, непередаваемые никакими другими средствами, даже музыкой.
Были у меня встречи с такими талантами, с безвестными импровизаторами, плачеями — горя утешительницами. Эти встречи забыть нельзя. Имена тех, которых я знала, и их плачи не упоминаются ни на страницах специальных трудов, ни журналов и газет. Они не сказывали былин, не пропевали стародавних песен, не тешили сказками и небывальщинами. Они были просто поморскими крестьянками и не подозревали о том, что владеют словом великой силы.

Их редкостное творчество проявлялось только в особых случаях — трагических, скорбных. Они как-то пронзительно и глубоко воспринимали печальные события, с которыми сталкивались в быту, в жизни, непосредственно их окружающей. Они обладали редким даром — поразительно точным словом, верным тоном, сдержанным жестом, повадкой, всем обликом выражать не только личное горе, но и чувства, которые они переживали, сталкиваясь с горем чем-то близких людей — по родству ли, по соседству или местожительству. Этот дар — человечность, тонкость и глубина чувства, способность сопереживания и стойкость. Этот дар и рождал Слова-образы.
Плачи их неповторимы. Они складывались, вернее возникали, как-то стихийно, отдельно для данного случая. «Глаз о чем скажет, да что сердце говорит, о том и плачемся. Самой тяжко плакать, да сила какая-то толкает, слова подсказывает. У матери родной, либо у жены горе-то душу сожмет, окаменеет она. А поплачешь ей, и она слезу обронит, тоску свою облегчит», — говорила Дарья Николаевна со Свинца. Запомнились плачи ее и Марфы Деревлевой из Сюзьмы. Это воспоминания первого десятилетия текущего века. Рассказы о плачеях А. Майзеровой из Яреньги и А. Марковой из Семжи я слышала и записывала с их слов, позднее.
Плачи поражают, потрясают не только силой слова, от которого «рвется сердце материнское», но и тайной его передачи. И слово, и передача рождаются трагедией неизбывного горя по потере невозвратимого и незаменимого.

Чужое, как свое

В 1909 году летом в Сюзьме погиб на море юноша семнадцати лет. Гроб с его телом стоял на паперти церкви. Родные сидели на скамье в изголовье гроба. Деревенский люд стоял у стен молча, неподвижно, сосредоточенно. Плакала по нем Марфа Деревлева. Она не слышно, не торопясь вошла на паперть и встала у притолоки входа, одинокая, отрешенная, чужая всему. Была она в черной одежде, черный плат повязан по повойнику в роспуск. Вошли все провожающие, двери на паперть закрыли. Было тихо и печально.
Плачея медленно пошла и встала в ногах у гроба как-то сутулясь, опустив руки, точно что-то угнетало ее. Она смотрела на усопшего. Плач она начала спокойно, негромко, медленно, раздумчиво. Слова, которые хотела выделить, несколько растягивала, произносила более замедленно:

— А рубашка-то на ём белая,
Снегом по весне её мать белила,
А личушко белее снега того.
Губы-то сомкнуты нецелованные,
Уж не закраснеют они боле,
Глазыньки померкли, прикрылися, не взглянут,
Не увидят моря Белого, леса темного,
Не увидят и звезд на небе.
А, бывало, как небо вызвездит.
Заиграются звезды яркие —
В снежки игрывал с други-товарищи,
Девиц-поморочек с гор катывал.
Молод был, а на промысел с отцом хаживал,
Кажинный год за помощника хаживал.
Море наше неласковое осваивал.
Не страшился погоды, волны.
Добытчик надежный рос-подрастал.
Да молод был, не привел еще
К отцу, к матери свою суженую.
После этих слов замолчала, а потом без слез зарыдала: «Не привел, не успел, не дожил». Слова «не успел, не дожил» повторила с тоской и силой и после недолгого молчания, растягивая слова, тихо повторила: «Не дожил». Это была безнадежность.
Во время этой части плача она руки сложила крестом на груди. Замолчав, широко раскрыв глаза, медленно пошла по направлению к родственникам усопшего, протягивая руки, как для объятия. Мать усопшего в слезах порывисто поднялась во весь рост, наклонилась вперед и напряженно вглядывалась в плачею. Возникла какая-то смутная тревога. Присутствующие насторожились, но никто не подошел к родным, не из равнодушия, нет, но из уважительности к их горю.
Плачея, постепенно усиливая голос, как-то беспощадно, жестоко обратилась к матери:

—Не избыть тебе горюшка материнского,
Утеряла своероженного, своевскормленного,
Утеряла кормильца и поддержку в старости.
Не бывать возврата утере той.
Не видать тебе счастья сыновнего,
Не нарадоваться на невестушку-лебедушку,
Утеряла ты утешение внуков выходить.
Горе-гореваныще тебе переживать,
Вспоминать сына до своего скончания тебе,
Сердце свое надрывать тебе,
Слезы горючие лить тебе.
Тебе, мать родная.
Так повелось.

Мать схватилась за голову, забилась над гробом, рыдая в голос. Плачея долго молчала, а потом проникновенно, раздельно, с сожалением и страданием грустно молвила:

—Нет тому перемены, горемычная.
Так повелось испокон веку

Она выпрямилась, голову откинула назад, черный плат сбросила с повойника, взяла его в руки за два конца, руки распахнула в стороны, как крылья. Какой-то особенно глубокий голос, простые слова, сила и выразительность, с какой она их произносила, не только донесли горе матери до всех присутствующих, но каждому напомнили о его былых и возможных утратах. Присутствующие по-прежнему молчали в каком-то оцепенении. Давило это молчание, но никто его не прерывал.
Но вот плачея обернулась к присутствующим и, никого не замечая, то распластывая руки в стороны, то с силой прижимая их к сердцу, в слезах зарыдала с каким-то отчаянием:

—Море ты наше неспокойное,
Кажинный год жизни забираешь.
Жен, матерей обездоливаешь,
Детушек малых сиротишь,
Невест радости лишаешь.

Горе несешь неизбывное, печаль великую.
И что ты, ветер, спокой редко знаешь,
Как с полуночи задуешь, засвистишь,
Волну вздымаешь высокую, пеной пылишь.
Ох, и страшна волна морская,
Холодна, темна, солона волна глубинная.
Встает выше мачты, шире паруса.
Нет ей удержу, утишения нет,
Не поставишь ей запрету,
Запрету не поставишь, не умолишь.
Бушевало и будет бушевать наше море.

Плач о море как-то снял оцепенение с присутствующих, многие вздыхали, плакали, переговаривались.
Плачея же сникла, она потухшим голосом, растягивая слова, закончила:

—Но душа помора знает:
Море — наш кормилец.

Да, у помора прежде всё было связано с морем. И жизнь, и смерть.
Плачея, бледная, с запавшими глазами, тяжело дышала, пошатывалась. Ее подхватили под руки, посадили и накрыли платком. Она молча сидела до конца отпева. Ее отвезли домой, она легла, неподвижная лежала сутки в дремоте. На следующее утро встала и принялась за обычную работу — обряжаться по дому и в огороде.
Она редко соглашалась плакать, и только в своей деревне.
 
 
 
Egor_13egor_13 on August 15th, 2011 12:23 pm (UTC)
>В 1909 году летом

В 1990?
Воллиsalome_lou on August 15th, 2011 12:24 pm (UTC)
В 1909
Egor_13egor_13 on August 15th, 2011 12:24 pm (UTC)
Вспомнил у Пришвина "В краю непуганых птиц", тоже есть про воплениц.
sanles29sanles29 on August 17th, 2011 07:12 am (UTC)
Очень проникновенно!
Спасибо, всё очень точно!!!