?

Log in

No account? Create an account
 
 
27 December 2008 @ 01:33 pm
Мой любимый рождественский рассказ  
Это было в первый год моей соловецкой жизни. Я томился еще на общих работах,
рубил в лесу укутанные в снежные шубы стройные и строгие ели, очищал их от
сучьев и выволакивал на дорогу. Последнее было самым трудным: нести вдвоем на
плечах десятипудовый балан, пробиваться иногда по пояс в снегу, то роняя
проклятое бревно, то падая вместе с ним, и совершать в день по двадцать таких
переходов длиной в полкилометра каждый было под силу далеко не всем из
лесорубов, а слабым старикам и непривычным к физическому труду - совсем
невозможно. Но мы с моим партнером, мичманом Г-ским, были молоды, тренированы
спортом и службой, он - во флоте, я - в кавалерии. Мы были здоровы и, научившись
владеть топором, урок выполняли. Страдать нам приходилось только от голода, так
как оба были бедны, как церковные крысы, и от вшей при ночевках на третьем этаже
нар общежития в руинах Преображенского собора.

Но свет не без добрых людей. Даже на Соловках. Правдами и неправдами нас
перетащили в десятую роту, состоявшую из учрежденцев и спецов. Я попал шестым
постояльцем в просторную келью.

Сожители были славными людьми, и жили мы дружно, верили друг другу, говорили
свободно и единодушно боролись с тяготами режима, то посильно протестуя, то
обходя их, ловчась и хитря.

Но все мы были различны в своих "вчера" и "сегодня".

Старшим по камере был Миша Егоров, "Парижанин", здесь и завязалась моя с ним
дружба. Он, как полагалось старшему, занимал стоявший около печки непомерный и
столь же неуклюжий "бегемот" - оставшийся от монахов широкий деревянный диван,
жесткий, но со спинкой. На другом таком же диване - в нашей келье в монастырское
время жили два монаха - помещался его друг еще по коммерческому училищу - Вася
Овчинников, тоже московский купец, но с Рогожской старообрядец, воспитанный в
строгой, еще хранившей вековой уклад семье и в столь же строгих правилах
древнего русского благочестия. Приятели любили друг друга, но это не мешало им
постоянно пикироваться.

Третьим был турок Решад-Седад, их сверстник по годам, но с иным, пестрым и
экзотическим даже для Соловков прошлым. Во время гражданской войны Решад
занимался коммерческими, а быть может и контрабандными операциями между Турцией
и Грузией. При захвате Тифлиса попал к большевикам и разом приспособился к новой
обстановке. Он вступил в партию, куда, как иностранец, был принят в те времена с
распростертыми объятиями, и начал делать карьеру, спекулируя на самоопределении
наций. Сначала всё шло блестяще, коммерсант-контрабандист Решад-Седад стал ни
мало, ни много, как наркомом просвещения автономной Аджарской республики. Но
потом стряслось что-то, о чем Решад говорил коротко:

- Очень хорошо жил, как жантильом жил... только маленькая ошибка вышла...

Из Батума - на Соловки.

Политическая беспринципность Решада происходила от полной чуждости его политике
вообще. Он понимал и расценивал ее только с коммерческой точки зрения. Но это
поклонение мамоне не мешало ему быть в личной жизни вполне порядочным, очень
отзывчивым человеком и добрым, верным товарищем. Малых талантов и умения ими
пользоваться у Решада было хоть отбавляй. Он был и графиком, и рисовальщиком,
умел делать игрушки, музыкальные инструменты, варить сыр и мыло, коптить рыбу,
приготовлять конфеты из картошки... чего только он не умел! С такими знаниями на
Соловках не пропадали: Решад стал заведующим мастерской экспортных
художественно-кустарных игрушек и поставил дело неплохо, пользуясь всем
разнообразием профессий соловецкой каторги.

Рядом с ним спал на едва прикрытом какой-то тоненькой тряпочкой топчане - старый
барон Иоганн-Ульрих Риттер фон Рикперт дер Гельбензандт - его полная
противоположность, который абсолютно ничего не умел делать, даже сколько-нибудь
сносно приспособиться к соловецкому быту. Остзеец, просидевший всю жизнь в своем
рыцарском замке, читая Готский альманах и лютеранский молитвенник, он был
начисто обобран шпаной в дороге, всадил себе топор в колено в первый же день
работы и, лишившись коленной чашки, как полный инвалид, попал в ночные сторожа
какого-то склада. Это и спасло его от гибели. Земляки-остзейцы, которым уже
удалось пробраться к мизерному каторжному счастью, вытащили старика в
привилегированную роту. Свободный днем, он педантично следил за чистотой и
порядком в келье, работая за своих беспорядочных соседей, а убрав и буквально
выскоблив ее, садился у окна и читал свой молитвенник. Готский альманах отобрали
при выгрузке. Как он ухитрялся проделывать всю процедуру уборки на своем
костыле, - для меня до сих пор непонятно.

Его соседом по койке и соперником по древности рода был шляхтич вольный Стась
Свида-Свидерский, герба Яцута, тоже хранитель феодальных традиций, на иного
порядка. Пан Свидерский был молод, силен, красив и неглуп, но делом, достойным
его древнего, от самого Казимира Великого, происхождения, он признавая только
войну и охоту. Сколь доблестны были его подвиги на войне, мы знали только по
его, заставлявшим вспоминать пана Заглобу, рассказам, но во всем, что касалось
охоты, он был действительно большой и глубокий знаток. Распознавание следов
зверя, обкладка его дрессировка собак, пристрелка ружей - весь обширны и сложный
комплекс охотничьих наук не имел от него тайн. Право на жизнь в десятой роте ему
давала очень приятная для него и небезвыгодная служба. Он был егерем Эйхманса и
проводил все дни, скитаясь по острову, выслеживая дичь и тренируя собак.
Сожитель он был приятный, веселый, покладистый и забавный собеседник.

- Пан, спать еще рано, читать не хочется, поври чего-нибудь, - просил его по
вечерам бесцеремонный и простоватый Овчинников.

- Лайдак! - беззлобно огрызался Свида - учись гонору. Врут только хлопы и хамы,
а шляхтич если и мовит неправо, то фантастикует, - однако тотчас же начинал
красочный рассказ о какой-нибудь необыкновенной охоте или о роскоши "палаца"
князей Любомирских.

Шестым в келье был я. По странной случайности мы все были не только разных
вероисповеданий, но и религиозного воспитания. Вася Овчинников - истовый
старообрядец, Решад - правоверный мусульманин, барон - умеренный, как и во всем,
добропорядочный лютеранин, пан Стась - фанатичный католик, я - православный, с
налетом тогда деизма, Миша Егоров - полный и убежденный атеист-эпикуреец.

Однажды, в декабрьский вечер, случилось так, что мы все шестеро собрались в
келью довольно рано. Так бывало редко. Пан обычно поздно возвращался из леса, я
репетировал или выступал в театре, Миша Егоров засиживался у своих
многочисленных приятелей, и лишь барон в одиночестве перебирал в памяти своих
предков - магистров и комтуров - перед уходом на сторожевку.

- А знаете, ведь сегодня пятнадцатое декабря, - изрек Миша. Он всегда начинал
речь с сентенций.

- А завтра - шестнадцатое, - в тон ему ответил Овчинников.

- Через десять дней - Рождество, - пояснил Миша, оглядывая всех нас.

- Тебе-то, атеисту, до этого какое дело? - возразил Овчинников, не прощавший
безверия другу и однокашнику.

- Как - какое? - искренно изумился Миша, - а елка?

- Елка? А Секирку знаешь? Елки, брат, у вас в Париже устраивают, а
социалистическая пенитенциария им другое назначение определила, - кольнули мы
Мишу его партийным прошлым.

- А мы и здесь свой Париж организуем! Собственное рю Дарю! Замечательно будет -
одушевился Миша.

- После поверки в келью никто не заглянет... Дверь забаррикадируем, окна на
третьем этаже... хоть молебен служи!

Идея была заманчива. Вернуться хоть на час в безвозвратно ушедшее, пожить в том,
что бережно хранится у каждого в сокровенном уголке памяти... Даже барон вышел из
своего обычного оцепенения и в его тусклых оловянных глазах блеснул какой-то
теплый свет.

- Елка? Tannenbaum? Да, это есть очень хорошо. В моем доме я всегда сам заряжал,
нет, как это будет по-русски? Надряжал семейную елку... И было много гости.

Мы верили друг другу и знали, что "стукачей" меж нас нет. Предложение Миши было
осуществимо, и мы тотчас приступили к выработке плана.

- Елочку, небольшую, конечно, срубишь ты, - говорил мне Миша, - через ворота
нести нельзя - возбудит подозрение. А мы вот что сделаем: я на угловую башню
залезу и бичевку спущу. Ты, возвращаясь, привяжи елку, а я вздерну. В темноте
никто не заметит.

- Украшения изготовит, конечно, Решад. Он мастер великий. А свечи?

- Склеим трубочки из бумаги, вставим фитили и топленой ворванью зальем, -
отозвался Овчинников. - У нас в моленных фабричных не приемлют. Сами делают, и я
мальчишкой делал. Умею.

- Есть, капитан! Но еще вопрос: угощение? Без кутьи какой же сочельник...

- Ша, киндер! - властно распорядился Миша. - Это мое дело. Я торгпред! Парижские
штаны реализую, лучших уркаганов мобилизую, а угощение будет! Ручаюсь!

- Но ведь еще надо один священник... Это Рождество, Heilige Nacht... Надо молиться...
Я, конечно, могу читать молитвы, но по-немецки. Вам будет, как это? Непонимаемо?

- Да, попа надо, - раздумчиво согласился Миша, - мне-то, конечно, это
безразлично, но у нас всегда в сочельник попа звали... Без попа как-то куцо будет.
Не то!..

- Вопрос в том - какого? Мы-то, как на подбор, все разноверцы.

- Россия есть православный Империя, - барон строго обвел всех своими оловянными
глазами и для убедительности даже поднял вверх высохший, как у скелета,
указательный палец, - Россия имеет православный религион. Мой батюшка ходил в
русски Kirche на Пасх, на Рождество и на каждый царский день. Он был российски
генерал!

- Ты, пан, как полагаешь? Ты, адамант истинный?

- Пан ксендз Иероним, конечно, не сможет. Он будет занят... Пусть служит русский.

- Далековато от нас Рогожское-то, - улыбнулся Вася Овчинников, - пожалуй, не
поспеем оттуда нашего привезти!

- Решено. Вопрос лишь, кого из священников, - резюмировал я. - Никодима
Утешителя?

- Ясно, его! По всем статьям - отозвался Миша. - Во-первых, он замечательный
парень, а, во-вторых, голодный. Подкормим его для праздника!

"Замечательному парню", как назвал его Миша, отцу Никодиму было уже лет под
восемьдесят и парнем он вряд ли был, но замечательным он был действительно, о
чём рассказ впереди. Его знали все заговорщики, и кандидатура была принята
единогласно.

Подготовка к запрещенной тогда и на материке и на Соловках рождественской елке
прошла, как по маслу. Решад задумал изумить всех своим искусством и, оставаясь
до глубокой ночи в своей мастерской, никому не показывал изготовленного.

- Всё будет, как первый сорт, - твердил он в ответ на вопросы, - живой товар! Я
всё знает, что тэбэ нада... Всякий хурда-мурда! И рыбка, и ангел...

- А у вас, у басурманов, разве ангелы есть? - с сомнением спросил Вася.

- Совсэм ишак ты! - возмутился турок. - Как мошет Аллах быть без ангел? Один
Бог, один ангел всех! И фамилия та же самая: Габариил, Исмаил, Азараил... Совсем
одинаково!..

Миша также держал в тайне свои приготовления, лишь Вася Овчинников с бароном
открыто производили свои химические опыты, стараясь отбить у ворвани неприятный
запах. Химики они были плохие, и по коридору нестерпимо несло прелой тюлениной.
Выручил же ловкий Решад, добыв у сапожников кусок темного воска, каким натирают
дратву.

В сочельник я срубил елочку и, отстав от возвращавшихся лесорубов, привязал ее к
бичеве в условленном месте, дернул, и деревцо поползло вверх по заснеженной
стене.

Когда, обогнув кремль и сдав топор дежурному, я вошел в свою келью, елочку уже
обряжали. Хлопотали все. Решад стоял в позе триумфатора, вынимая из мешка рыбок,
домики, хлопушки, слонов... Он действительно превзошел себя и в мастерстве и в
изобретательности. Непостижимо, как он смог изготовить всё это, но его триумф
был полным. Каждую вещь встречали то шепотом, то кликами восторга. Трогательную
детскую сказку рассказывали нам его изделия...

Теснились к елке, к мешку, толкались, спорили. Миша, стремившийся всегда к
модернизму, упорно хотел одеть в бумажную юбочку пляшущего слона, уверяя, что в
Париже это произвело бы шумный эффект.

- Дура ты монпарнасская, - вразумлял его степенный Овчинников, - зеленые слоны
еще бывают, допиваются до них некоторые, но до слона в юбке и допиться никому не
удавалось... хотя бы и в Париже!

На вершине елки сиял... нет; конечно, не советская звезда, а венец творчества
Решада - сусальный вызолоченный ангел.

Украсив елку, мы привели в порядок себя, оделись во всё лучшее, что у нас было,
выбрились, вымылись. Трудновато пришлось с бароном, имевшим лишь нечто, покрытое
латками всех цветов, бывшее когда-то пиджаком, но Миша пришел на помощь, вытащив
из своего чемодана яркий до ослепительности клетчатый пиджак.

- Облачайтесь, барон! Последний крик моды! Даже не Париж, а Лондон... Модель!

Рукава были несколько коротки, в плечах жало, но барон сиял и даже как будто
перестал хромать на лишенную чашечки ногу.

- Сервируем стол, - провозгласил Миша, и теперь настал час его торжества. -
Становись конвейером!

Сам он поместился около своего необъятного дивана и из скрытого под ним ящика
начали появляться и возноситься в Мишиных руках унаследованные от монахов
приземистые оловянные мисы и деревянные блюда.

- Salade des pommes de terre. Etoile du Nord - торжественно, как заправский
метр-д-отель, объявлял Егоров. - Saute de тюленья печенка, чорт ее знает, как
она по-французски будет!

- Ну, это брат, сам лопай, - буркнул Овчинников.

- Действительно ты - адамант рогожский! Столп и только! Дубина! Я пробовал,
лучше телячьей! Поверь! Ragou sovietique. Пальчики оближете! Frit de селедка
avec луком! Riz russe... кутья... Вот что даже достал! С изюмом!

- Подлинно изобилие плодов земных и благорастворение воздухов!

В азарте сервировки мы не заметили, как в келью вошел отец Никодим. Он стоял уже
среди нас, и морщинки его улыбки то собирались под глазами, то разбегались к
седой, сегодня тщательно расчесанной бороде. Он потирал смерзшиеся руки и
ласково оглядывал нас. - Ишь ты, как прифрантились для праздника! Герои!.. А
сиятельного барона и узнать невозможно: жених, прямо жених! Ну, а меня уж
простите, ряска моя основательных дополнений требует, - оглядел он отрезанные
полы, - однако, материал добрый... В Киеве купил, в году - дайте вспомнить... в
девятьсот десятом Знаменито тогда вырабатывали...

- Дверь! Дверь! - страшным голосом зашептал Миша. - Забыли припереть, анафемы!
Чуть-чуть не влопались. Придвигай "бегемота"... Живее да потише!

Приказание было мгновенно исполнено.

- Ну, пора и начинать. Ставь свою икону, адамант. Бери требник, отче Никодимче!

На угольном иноческом шкапчике-налое, служившем нам обычно для дележки хлебных
порций, были разостланы чистые носовые платки, а на них стал темный древний
образ Нерукотворного Спаса, сохраненный десятке поколений непоколебимого в своей
вере рода Овчинниковых. Но лишь только отец Никодим стал перед аналоем и
привычно кашлянул... вдруг "бегемот", припиравший дверь, заскрипел и медленно
пополз по полу. приоткрылась, и в щель просунулась голова дежурного по роте
охранника, старого еврея Шапиро, бывшего хозяйственника ГПУ, неизвестно за что
сосланного на ловки.

Попались! Секирка неизбежна, а зимой там верная смерть, - пронеслось в мозгах у
всех, кроме разве барона, продолжавшего стоять в позе каменной статуи.

- Ай-ай!.. Это-таки настоящее Рождество! И елка! И батюшка! И свечечки!
Нехватает только детишек... Ну, и что? Будем сами себе детишками!

Мы продолжали стоять истуканами, не угадывая, что сулит этот визит. Но по мере
развития монолога болтливого Шапиро возрастала и надежда на благополучный исход.

- Да. Что же тут такого? Старый Аарон Шапиро тоже будет себе внучком. Отчего
нет? Но о дежурном вы всё-таки позабыли. Это плохо. Он тоже человек и тоже хочет
себе праздника. Я сейчас принесу свой пай, и мы будем делать себе Рождество, о
котором будем знать только мы... одни мы...

Голова Шапиро исчезла, но через пару минут он протиснулся в келью целиком,
бережно держа накрытую листком бумажки тарелку.

- Очень вкусная рыба, по-еврейски фиш, хотя не щука, а треска... Сам готовил! Я не
ем трефного. Я тоже верующий и знаю закон. Все евреи верующие, даже и Лейба
Троцкий... Но, конечно, про себя. Это можно. В Талмуде всё сказано, и ученые ребби
знают... Батюшка, давайте молиться Богу!

- Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков! Аминь.

- Amen, - повторил деревянным голосом барон.

- Amen, - шепотом произнес пан Стась.

Отец Никодим служил вполголоса. Звучали простые слова о Рожденном в вертепе, об
искавших истины мудрецах и о только жаждавших ее простых, неумудренных пастухах,
приведенных к пещере дивной звездой...

Электричество в келье было потушено. Горела лишь одна свечка перед ликом Спаса,
и в окнах играли радужные искры величавого сполоха, окаймлявшего торжественной
многоцветной бахромой темную ризу усыпанного звездами неба. Они казались нам
отблесками звезды, воссиявшей в мире Высшим Разумом, перед которым нет ни
эллина, ни иудея.

Отец Никодим читал Евангелие по-славянски. Методичный барон шепотом. повторял
его по-немецки, заглядывая в свой молитвенник. Со стороны стоявшего сзади всех
шляхтича порой слышалась латынь... На лице атеиста Миши блуждала радостная детская
улыбка.

- С наступающим праздником, - поздравил нас отец Никодим. И потом совсем по-
другому, по-домашнему. - Скажите на милость, даже кутью изготовили Подлинное
чудо!

Все тихо, чинно и как-то робея, словно стыдясь охватившего их чувства, сели за
стол, не зная, с чего начать

- О главном-то и забыл с вашими молитвами! - хлопнул себя по лбу Миша, метнулся
к кровати, пошарил под матрацем и победно взмахнул такой знакомой всем
бутылкой. - Вот она, родимая! Полных 42 градуса, печать... Из закрытого
распределителя достал! На парижскую шелковую рубаху выменял...

Ликование превысило все меры. Никто из нас никогда в жизни, ни прежде, ни потом
не ел такого вкусного салата, как Etoile du Nord из промерзшей картошки; рыба-
фиш была подлинным кулинарным чудом, а тюленья печенка - экзотическим изыском...

Выпили по первой и повторили. Разом зарумянившийся барон фон-Риккерт, встав и
держа в руке рюмку затянул Stille Nacht, Heilige Nacht, а Решад стал уверять
всех, что:

- По-турецки тоже эта песня есть, только слова другие...

Потом все вместе тихо пропели "Елочку", дополняя и импровизируя забытые слова,
взялись за руки и покружились вокруг зажженной елки. Ведь в ту ночь мы были
детьми, только детьми, каких Он звал в свое царство Духа, где нет ни эллина, ни
иудея...

Когда свечи догорели и хозяйственный Вася собрал со стола остатки пира, отец
Никодим оглядел все изделия Решада своими лучистыми глазами и даже потрогал
некоторые.

- Хороша елка, слов нет, а только у нас на Полтавщине обычай лучше. У нас в этот
день вертеп носят. Теперь, конечно, мало, а раньше, когда я в семинарии был, и
мы, бурсаки, со звездою ходили. Особые вирши пели для этого случая. А вертепы-то
какие выстраивали - чудо механики! Такое устроят бурсаки, что звезда по небу
ходит, волхвы на коленки становятся, а скоты вертепные, разные там - и овцы, и
ослята, и верблюды - главы свои пред Младенцем преклоняют... а мы про то поем...

- Скоты-то чего же кланяются? - удивился Миша. - Они что понимают?

- А как же, - всем лицом засветился отец Никодим, - понимать не понимают, а
сочувствуют. Потому и они - твари Божие. Даже и древо безгласное и то Радость
Господню приемлет. Апокрифическое предание о том свидетельствует... Как же скотам-
то не поклониться Ему в вертепе?

- Поклонился же Ему сегодня ты... скот в вертепе...

- Ты иногда не так уж глуп, как кажешься, адамант, - не то раздумчиво, не то
удивленно ответил Миша своему другу.

Мечта: Я бы собрала несколько добрых людей и записала это голосом.
 
 
 
Кумари: 885illbient on December 27th, 2008 10:54 am (UTC)
Это одна из моих самых любимых книг
Воллиsalome_lou on December 27th, 2008 11:00 am (UTC)
ДА.
Я впервые прочла отрывки в "Нашем Современнике" и потом долго и безуспешно искала. До сих пор в бумажному виде не могу купить, а электронный не прет
Кумариillbient on December 27th, 2008 10:50 pm (UTC)
я знаю, где найти в печатном виде.
скажи, когда ты будшь в январе на журфаке - я принесу тебе эту книгу.
)
Царь-душкаctacka on December 27th, 2008 12:20 pm (UTC)
Я бы почитал вслух.
Воллиsalome_lou on December 27th, 2008 12:22 pm (UTC)
супер
Протуберанец: when the music is over yeahprotuberanezz on December 28th, 2008 03:02 pm (UTC)
Куй железо пока горячо! Зови Стаску и пусть читает. У него голос очень подходящий, поставленный! Даже бизнес на этом можете сделать и гонорар пополам. Ну или по 2 и 1 трети.))) Твоя идея стоит того!